Анализ сцены из романа Б. Пастернака "Доктор Живаго(Лариса у гроба Юрия Живаго)
Роман Б. Пастернака "Доктор Живаго" невозможно пересказать или проанализировать. У меня, например, после его прочтения остались только ощущения и какие-то отдельные картины, причем почему-то очень спокойные, тихие, мирные... Как будто куски, вырванные из жизни, яркие, запоминающиеся моменты. Одна из таких картин - сцена прощания Лары с мертвым Юрием Живаго. Она не оставила во мне тяжелого или мрачного впечатления, тоски, но немного грустное, какое-то тихое ощущение. Эта сцена ассоциируется со сладким, терпким запахом цветов, глубоким, оглушающим молчанием и тишиной, которая изредка прерывается чуть слышным плачем Лары. Остальные же громкие рыдания родственников и друзей как будто где-то вдалеке, они почти не нарушают этого необыкновенного молчания. Б. Пастернак очень хорошо выразил это ощущение, говоря о цветах на гробе Юрия: "Они не просто цвели и благоухали, но как бы хором, может быть, ускоряя этим тление, источали свой запах... Одни цветы были заменой недостающего обряда".
Лариса очень жалела, что Юрия не отпевали по-церковному: "Он так всего этого стоил, так бы это "надгробное рыдание творяще песнь аллилуйя" оправдал и окупил!" Она почти боготворит Живаго, после его смерти она осталась совсем одна, беспомощная, беззащитная, покинутая. Только Юрий мог понять ее, они были с ним почти одно целое, "они думали, как другие напевают", они дышали только этой "совместностью", только рядом с Юрием Лару охватывало то "веяние свободы и беззаботности", которое исходило от него.
Лара была единственной женщиной, которая была так близка Живаго, так похожа на него, так одинаково с ним мыслила. И поэтому ее горе кажется особенным, даже величавым и возвышен-, ным, по сравнению с суетливым, громким и каким-то бестолковым горем Марины, приятелей покойного. Она не "тягалась горем" с ними, казалось, у нее были "особые права на скончавшегося", и все родственники и друзья будто чувствовали и понимали это. Лара так много хотела сказать
Юрию, все, что не успела, не смогла сказать при жизни, ей хотелось выплакать свое горе, посидеть рядом с покойным, насладиться этим последним свиданием. И она стала прощаться с ним "простыми, обиходными словами бодрого бесцеремонного разговора", она говорила все, что внезапно приходило ей в голову, все мысли, проносящиеся у нее в памяти, "как облака по небу", она не думала, она говорила то, что подсказывало ей сердце... И этот монолог лился свободно, поспешно, как в бреду, и ее слова складывались в "ласковый и быстрый лепет", который вовсе не был похож на эпитафию, а скорее, на разговор с живым человеком.

Сколько раз, наверное, Лара мечтала снова увидеть Юрия, представляла их свидание, сколько раз думала о том, что расскажет ему, как поделится своими огорчениями и радостями, и вот "как опять Бог привел свидеться". Сколько в ее жизни было "судьбы скрещений", как часто и неожиданно по воле случая она встречала Юрия Живаго, как будто сам Бог толкал их друг к другу, как будто их "вольная, небывалая, ни на что не похожая" любовь была предназначением свыше, неизбежным предначертанием судьбы. И теперь воспоминания овладевали ею.
Когда Тоня написала в письме Юрию, что они разлучены навсегда, слово "никогда" звучало действительно страшно, пугающе и неотвратимо, хотя их разделяло только расстояние. "Вот я написала эти слова, уясняешь ли ты себе их значение?" - писала Тоня. А теперь, у гроба Юрия, Лара даже ни разу не произносит этого страшного слова, хотя их разделяет не расстояние, а нечто непреодолимое: она живет, а его уже нет, он где-то в другом мире, где она не может с ним встретиться. Но у нее такое ощущение, что она все равно вместе с ним, для нее в мире сейчас существует только он один, она с ним наедине и даже не замечает, что в комнату входят люди, что они разговаривают, плачут... она говорит со своим Юрочкой, и для нее в ее слезах - "счастье освобождения". Она не помнит себя, она "точно упала на самую глубину, на самое дно своего несчастья".
Наверное, ей представляется, что она сама скоро умрет, потому что, раз Юры нет, ей тоже конец, и она полна "темным, неотчетливым знанием о смерти, подготовленностью к ней", как будто она уже не в первый раз переживает потерю любимого, как будто "она уже двадцать раз жила на свете" и у нее "целый опыт сердца", как перенести такое горе. И она то плачет, не в силах более сдерживать слезы, то молчит, впадая в оцепенение, забывая все происходящее вокруг, и словно улетает куда-то с душой Юрия, переживает, как когда-то с ним вместе, то "наслаждение общей лепкою мира, чувство отнесенности их самих ко всей картине, ощущение принадлежности к красоте всего зрелища, ко всей вселенной". А вокруг нее все так же благоухают цикламены, сирень, как будто исполняют реквием, живые, яркие цветы, которые "так легко себе представить ближайшими соседями царства смерти.

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
1946

Борис Пастернак
( 1890 – 1960 )
Родился в Москве в семье академика живописи Л.О. Пастернака и Р. И. Пастернак (урожденной Кауфман), до замужества бывшей профессором Одесского отделения Императорского русского музыкального общества. Наиболее важными для духовного становления будущего поэта явились три события: приобщение к христианству, увлечение музыкой и философией. Родители исповедовали Ветхий Завет, а русская няня тайком от них водила мальчика в православную церковь. Первое творческое увлечение Пастернака, наряду с рисованием,— музыка. Но, получив признание А. Скрябина, юноша порвал с музыкальным сочинительством. По окончании гимназии (1906) учился в Московском университете; с юридического факультета перешел на историко-филологический (окончил в 1913 г.). Здесь под руководством Г. Г. Шпета Пастернак знакомится с феноменологией Э. Гуссерля, а в апреле 1912 г. на скудные средства родителей отправляется в Марбург для обучения у главы неокантианцев Германа Когена. Там он получает возможность продолжать карьеру профессионального философа, но прекращает занятия философией и возвращается на родину. "Прощай, философия"— эти слова из автобиографической повести Пастернака "Охранная грамота" (1931) теперь значатся на мемориальной доске дома в Марбурге, где некогда проживал безвестный студент, ставший всемирно почитаемым классиком.
Пастернак осталься ребенком до конца . Он сохранил свежесть впечетлений от мира , от прошлого , от той традиции , в которой важен не шаблон , а необычное и индивидуальное.

Д . Лихачев

С отроческих лет я был зачарован стихами Пастернака . Он рисовался в моем воображении магом и волшебником , творцом-даже не творцом , а неким источником – чуть странных и прекрасных в своей зыбкости и мерцании строф… И разве суть дела заключилась в том , что не каждая деталь , не каждый образ в стихах были полностью понятны ? Читатель вправе что – то не постигать до конца , когда волшебство стихов его властно захватывает…
Н.Банников